Вокруг планеты Земля

Излишне было бы помещать здесь описание о. Тенериф, поскольку он уже многими путешественниками описан; притом и кратковременность нашего пребывания на нем не позволила заниматься собиранием сведений.

1 ноября оставили мы при свежем ветре от NO город Санта-Круц и надеялись потерять вскоре из виду Канарские острова; но едва мы удалились от берега на 10 миль, как настало совершенное безветрие. По прошествии нескольких часов слабый SW ветер позволил лавировать между островами Тенериф и Гран-Канария. В следующее утро мы находились между этими островами на том самом месте, где предполагалась скала; так как мы несколько раз ходили взад и вперед и не нашли ее, то я думаю, что она не существует. 3-го числа достигли мы той страны, где дуют пассатные ветры; в полдень Пик был едва видим. Вблизи островов Зелёного мыса наши люди заболели сильной резью в животе и головной болью; воздух был чрезвычайно тяжелый, термометр не показывал менее 20° Реомюра [25° Цельсия]. Благодаря искусству нашего врача больные вскоре получили облегчение, а когда мы удалились от островов Зеленого мыса, болезнь прекратилась, не оставив никаких вредных последствий. В полдень мы прошли параллель острова Св. Антония в расстоянии 35 миль от него, но не могли его видеть.

Ночью на палубу упали 25 летучих рыб, которые были поданы на стол за нашим обедом. Рыбы эти чаще залетают на малые корабли, которые, подобно нашему «Рюрику», подымаются над водой не выше их полета; иногда случается, что они ударяются о бок корабля и, оглушённые, падают обратно в море. Не видя острова Св. Антония и желая поверить ход моих хронометров, я направил свой курс так, чтобы увидеть о. Брава, самый южный из островов Зеленого мыса. Свежий пассатный ветер способствовал нашему успешному ходу.

25-го числа в полдень видны были с салинга в WSW Салважские острова. К немалому моему удовольствию, хронометры показывали долготу этих островов в точности.

27-го числа в полдень мы увидели Пик о. Тенериф, отстоявшего от нас на 100 миль. Свежий ветер от N подавал надежду достичь его на другой день; действительно, 28-го числа в 11 часов мы бросили якорь перед городом Санта-Круз. Немедленно нас посетил дон Карлос Адан, капитан порта, который занимал это место во время посещения острова капитанами Крузенштерном и Лисянским на кораблях «Надежда» и «Нева». Он для «Рюрика» сделал все, что только от него зависело, за что я считаю своей обязанностью выразить ему благодарность. Мой первый визит был к губернатору, который принял меня весьма ласково и предложил всю зависящую от него помощь. Он долгое время был в России и, кажется, любит русских. В чине испанского полковника он находился на нашем гребном флоте и участвовал в сражении со шведами при Биорко-Зунде; за храбрость он получил орден св. Георгия 4-го класса, которым, как сказывал, его украсила сама государыня императрица Екатерина II.

Затем поспешил я к Колугуану. Этот гостеприимный человек, о котором многие путешественники отзываются с похвалой, находился тогда в Оротаве; его конторщик с большим усердием принял на себя исполнение моих поручений, состоявших, главным образом, в покупке достаточного запаса вина для офицеров и матросов; он обещал удовлетворить меня в два дня. Добрый капитан порта был столь услужлив, что доставил на корабль собственными гребными судами и своими людьми весь потребный запас воды, так что я мог оставить Тенериф через три дня. Я с удовольствием остался бы здесь еще дольше, но угрожавшая (из-за позднего времени года) опасность в плавании около мыса Горн не позволяла этого. Шамиссо и доктор Эшшольц воспользовались этим временем, чтобы съездить в Оротаву, где они надеялись найти любопытные по их части предметы.

30 октября мы были снабжены всем потребным. Естествоиспытатели наши возвратились из своей поездки, которой были довольны. Я решил оставить Тенериф на следующий день. Экипаж пользовался во время нашего здесь пребывания множеством плодов и овощей, которыми мы запаслись и на дорогу.

Едва 5 октября миновали мы мыс Лизард, как ветер, усиливаясь, подул от W и оставался таким весь день. 6-го числа он стал дуть от N и позволил нам выйти в Атлантический океан. Только теперь казалось мне, что путешествие начато; я радовался, размышляя, что все неприятности приготовления и вооружения уже миновали; будущее же исполняло меня духа и силы.

9 октября в полдень мы находились под 44°49'3" с. ш. и 11°38' з. д. К вечеру настала бурная погода с сильными порывами от NW; на другой день в 4 часа она пронесла нас мимо мыса Финистер. Ночью мы встретили плывущую мачту, вероятно, от какого-либо корабля, погибшего во время последнего шторма. 12-го мы должны были бороться с поднявшимся от SW сильным штормом, продолжавшимся до 13-го и отнесшим нас на несколько миль назад. 14-го числа ветер снова зашел к N, настала прекрасная погода, при которой мы к полудню достигли 39°32' с. ш. и 13°3' з. д. Здесь ощутили мы большую перемену в температуре воздуха; термометр Реомюра показывал 19° тепла.

21-го числа мы миновали широту Гибралтара и приметили, что в продолжение двух дней течение отнесло нас на 20 миль к OSO. В полдень широта была 30°36' с., а долгота 15°20' з. Стояло совершенное безветрие; море было покрыто красной саранчой длиной в два дюйма. Наши естествоиспытатели полагали, что саранча эта, вероятно, бурей занесена сюда из Африки, ибо мы находились тогда в 600 милях от берега и нельзя полагать, что она сама пролетела столь дальнее расстояние.

«Рюрик» совершенно готов оставить Англию и ожидает только благоприятного ветра. 25 сентября в 5 часов утра подул ветер от NO; мы тотчас подняли все паруса, но еще не успели выйти из залива, как он зашел к SW и сделался совершенно противным для нас. В надежде на скорую перемену мы, лавируя, вышли из залива; но к полудню противный ветер еще усилился, а в 5 часов пополудни превратился в жестокий шторм. Я велел зарифить марсели, хотя ветер был столь силен, что следовало бы их крепить; мы были принуждены нести эти паруса, чтобы не оказаться выброшенными на берег. Темная осенняя ночь уже наступила, когда мы находились между маяком Эддистон и входом в Плимутскую гавань. Шторм продолжал свирепствовать, волны вздымались быстро одна за другой, и «Рюрик», не могший удержать свое место, медленно сносился к берегу. Темнота была ужасная; возвратиться в гавань было так же опасно, как и остаться в Канале Ла-Манш; я избрал последнее, в надежде удержать корабль до рассвета в некотором отдалении от берега. Мы употребили все искусство и старались взаимно ободрять друг друга. Мысль потерпеть кораблекрушение при первом шаге к весьма удаленной цели жестоко меня терзала. Шторм свирепствовал всю ночь; я силился удержать корабль как можно ближе к маяку Эддистон, но нас несло все дальше от него; наконец, маяк только изредка мелькал в темноте, и это нам доказывало, что мы находимся вблизи берега.

26-го в 5 часов утра шторм еще усилился; мы поворотили корабль; сильный порыв ветра переломил у нас гик, и мы были лишены возможности привести корабль к ветру и удержать свое место. При этом случае один из наших лучших матросов был так ушиблен, что, несмотря на тщательное лечение, в течение трех недель не мог отправлять службы. Вскоре после этого несчастного приключения свет начал проникать сквозь густые тучи. С радостью увидели мы, что находимся перед входом в Плимутскую губу, и хотя было еще довольно темно, немедленно направили туда свой путь; это было единственное средство к нашему спасению. Несмотря на неблагоприятную погоду, нам удалось достигнуть гавани без лоцмана, и в 8 часов мы бросили якорь в Катватере на том же самом месте, на котором стояли прежде. Офицеры и матросы были совершенно истощены от сильного напряжения. Кому плавание в Канале известно, тот может представить себе опасность нашего положения в продолжение этой ночи. Лоцманы удивлялись, что мы удержались в море, не потерпев кораблекрушения.

Первым нашим делом было теперь исправить корабль, сильно потерпевший от шторма. Новый гик изготовили в два дня; 30-го утром, когда ветер стал дуть от N, мы тотчас снялись с якоря и вышли из губы, надеясь при второй попытке быть счастливее. Но едва вышли мы из залива, как ветер зашел опять к SW, и наша радость исчезла. Я решил не возвращаться опять в Плимут, а бороться с противным ветром; но так как он вскоре начал превращаться в шторм, то обязанность моя и благоразумие заставили меня повернуть; в 6 часов вечера мы бросили якорь в Плимутском заливе позади новопостроенного брекватера. Шторм с сильным дождем продолжался целую ночь, и мы, обманувшись в нашей надежде, имели единственное утешение лишь в том, что датский военный бриг был подвержен той же участи и также возвратился в гавань. Это судно, назначенное в Средиземное море, вышло из Канала уже несколько дней назад и достигло даже широты мыса Финистер, но, получив во время шторма сильное повреждение, принуждено было возвратиться в Англию, чтобы произвести нужные починки.

Наконец, 4 октября ветер отошел к N, и мы не замедлили им воспользоваться. В 10 часов утра летели мы уже на всех парусах.

Всю ночь 18 августа мы имели жестокий ветер от NW; с наступлением дня он еще усилился, но к вечеру стих, так что наши офицеры могли послать письма на русский фрегат «Колу», шедший в Кронштадт.

19-го числа в 10 часов утра ветер подул от S; мы, не теряя времени, пустились в путь вместе со множеством купеческих кораблей. Свежий ветер способствовал нам быстро пройти Зунд. Наше плавание до Плимута было весьма скучно, попутный ветер дул редко, и не встретилось ничего, что бы могло быть интересно для читателей, а потому да будет мне позволено прямо перейти к прибытию нашему в Англию.

1 сентября мы прошли канал Па-де-Кале и 7-го около полудня бросили якорь в бухте Катватер перед городом Плимутом. Я выбрал порт этот потому, что из него можно при свежем ветре в один день достигнуть океана. Как только мы стали на якорь, явился я к главному начальнику здешнего порта, адмиралу Монлею; он принял меня весьма учтиво и предложил свою помощь во всем, что только от него зависит.

Я съездил в тот же день к российскому консулу Гаукеру и вручил ему записку о всех потребных для меня вещах, прося принять меры к скорейшей их доставке. Деятельной помощи этого почтенного человека я весьма много обязан. Окончив это дело, я посетил господина Видбея, приятеля капитана Крузенштерна. Этот просвещенный и весьма приятный в обращении человек сопутствовал Ванкуверу в его путешествии в звании первого мастера или штурмана. С удовольствием вспоминаю о проведенных у него днях; беседы с ним были для меня столь же приятны, как и поучительны.

8 сентября получил я от адмирала Монлея позволение перевезти свои инструменты в Моунт-Беттен, небольшое необитаемое местечко, отстоявшее от нашего корабля не далее 50 саженей. Наследующий день там была разбита палатка; я перенес хронометры на берег, и мы могли с большими удобствами поверять их ход.

15 сентября я получил спасательный бот, назначенный английским правительством для «Рюрика». Посредством расположенных внутри воздушных ящиков он предохраняется от потопления. Этот бот имел 30 футов в длину и был слишком велик для «Рюрика»; весь экипаж едва был в состоянии поднять его на корабль, поскольку такого рода боты гораздо тяжелее других одинаковой с ними величины. 20 сентября я посетил морской госпиталь и имел случай любоваться господствующим там порядком и тщательным попечением о больных.

10-го я познакомился с достопочтенным адмиралом Левенэрном, который своими гидрографическими трудами заслужил благодарность всех мореплавателей. Тогда же я явился к российскому посланнику Лизакевичу. 13-го числа прусский посланник граф Дона, австрийский граф Бомбель, адмирал Левенэрн, секретарь российского посольства Брин и шведский посланник генерал Таваст посетили меня. Гостям моим чрезвычайно понравилось внутреннее устройство корабля, что было весьма лестно для меня, ибо оно исполнено по моим указаниям.

Зная по опыту, сколь трудна в жарких странах должность корабельного повара и какое вредное влияние имеет тамошний климат на непривыкших к нему людей, я старался отыскать в Копенгагене человека, совершившего путешествие в Индию. Я нашел уроженца Вест-Индии, которого и принял.

17 августа в 4 часа утра отправились мы из Копенгагена при свежем ветре от SSW; надежда наша пройти Зунд [Эресунн] еще сегодня осталась тщетной, потому что ветер перешел к W и принудил нас в 8 часов утра бросить якорь перед Хелзингером. В Копенгагене заметил я, что со времени отплытия из Кронштадта мои хронометры весьма переменили свой ход. В С.-Петербурге поверял их астроном Шуберт. Он нашел, что Гардиев хронометр показывал 20 июля менее среднего времени в С.-Петербурге 2 ч. 8'39'',54; его суточное отставание было 2",18. Хронометр Баррода показывал более среднего времени 3 ч. 20'31",6; его суточное ускорение было 0",86.

Мы оставили Кронштадт 30 июля в 5 часов утра. Свежий ветер от NO нам благоприятствовал, и мы в 8 часов вечера миновали о. Гогланд. 31-го около полудня увидели мы ревельские башни, и я в последний раз простился с моей родиной на несколько лет, а может быть, и навсегда. Ветер скоро сделался противным, от SW, и удерживал нас на одном месте до 3 августа. На следующий день ветер подул от S и позволил продолжать путь. 7-го числа около полудня мы увидели о. Борнхольм, а в 5 часов пополудни прошли мимо о. Кристиансё в двух милях. В крепости на острове подняли флаг, и мы салютовали семью выстрелами; нам ответили таким же числом выстрелов. Остров Кристиансё — голая скала, которая вся занята крепостью; кажется, будто все строения выходят из моря.

9 августа мы бросили якорь на Копенгагенском рейде, против крепости. «Рюрик» салютовал семью выстрелами, и ему отвечали тем же числом выстрелов. Сегодня же я познакомился с двумя нашими спутниками, Вормскиолдом и Шамиссо; я просил их перейти на корабль и перевезти свои вещи как можно скорее, потому что позднее время года не позволяло долго здесь оставаться.

16 июня отплыли мы из Ревеля, а 18-го стали на якоре на Кронштадтском рейде, потом ввели «Рюрика» в гавань, чтобы окончательно подготовить его к предстоящему путешествию.

Наконец, 27 июля корабль находился в полном порядке и снабжен припасами на два года; сегодня оставляем мы порт, чтобы через несколько дней пуститься в путь. Граф Николай Петрович Румянцев обещал посетить завтра корабль; также обещали явиться завтра доктор Эшшольц и живописец Хорис, которые отправляются с нами. Весь наш экипаж состоит теперь из двух лейтенантов (вместо лейтенанта Кордюкова, который по болезни остался в Ревеле, поступил лейтенант Захарьин), трех штурманских учеников, двух унтер-офицеров, 20 матросов, доктора и живописца. В Копенгагене ожидают Шамиссо и Вормскиолд, которые отправляются с нами в качестве естествоиспытателей.

На корабле были Командир «Рюрика»: Лейтенант Отто Коцебу. И под его командой:

Лейтенанты: Глеб Шигимарев, Иван Захарьин.
Штурманские ученики: Василий Храмченко, Владимир Петров., Михаила Коренев.
Подшкипер Никита Трутлов.
Квартирмейстер Герасим Петров.
Матросы: Петр Прижимов, Ефим Бронников, Василий Григорьев, Андреян Дмитриев, Яков Яковлев, Петр Краюшкин, Шафей Адисов, Герасим Иванов, Михайло Скоморохов, Яков Травников, Тефей Карьянцын, Василий Коптялов, Иван Зыков, Аврам Иванов, Семен Савельев, Иван Осипов, Сафайло Мадеев, Авдул Врюшев, Яков Степанов.
Канонир Павел Никитин.
Плотник Семен Васильев.
Кузнец Сергей Цыгащов.
Доктор медицины Иван Эшшольц.
Естествоиспытатели: Адальберт Шамиссо, Вормекиолд.
Живописец Хорис.

Граф Румянцев прибыл 29 июля в сопровождении капитана Крузенштерна; вслед за ним прибыли главный командир Кронштадтского порта вице-адмирал Моллер и флотский начальник контр-адмирал Коробка. Этим двум лицам я здесь также выражаю мою благодарность; без их деятельной помощи было бы невозможно вооружить «Рюрика» так скоро и хорошо, как это удалось. Графу Николаю Петровичу корабль понравился чрезвычайно, но показался слишком малым, что отчасти и справедливо, потому что «Рюрик» вмещает не более 180 тонн груза; с другой стороны, небольшой корабль имеет то преимущество, что на нем можно весьма близко подходить к берегам и, следовательно, делать более точные их описания. Внутреннее устройство корабля очень удобно как для офицеров, так и для матросов, ибо я не жалел для этого места, будучи уверен, что от этого зависит сохранение здоровья всего экипажа. «Рюрик» имеет две мачты и вооружен восемью пушками, из которых две трехфунтовые, две восьмифунтовые и четыре двенадцатифунтовые каронады.

16 марта. С нынешней почтой корабельный мастер получил от графа Николая Петровича золотые часы в подарок за неутомимое старание в построении «Рюрика». Я считаю своей непременной обязанностью выразить мою глубочайшую благодарность здешнему главному командиру, графу Людвигу Петровичу Гайдену, за чрезвычайное внимание к нашей экспедиции, доказанное не только благими советами, но и самим делом.

11 мая. Корабль, к нашему величайшему удовольствию, готов и сегодня спущен. В 4 часа пополудни было молебствие и освящение «Рюрика»; вслед за этим под звуки труб и литавр был поднят военный флаг, и корабль сошел со стапеля при многократно повторенном «ура». При этом случае должен я заметить, что государь император, по моей просьбе, позволил употреблять военный флаг, ибо мне казалось, что путешествие, совершаемое для открытий под купеческим флагом, может быть подвержено разным неудобствам и препятствиям. Спустившись сам на «Рюрика», восхищался я мыслью, что могу считаться его хозяином.

Пока корабль находился на верфи, мы занимались приготовлением парусов, снастей и прочего. Теперь все было готово, и мы старались привсти корабль в состояние оставить Або как можно скорее, так как, намереваясь отправиться из Кронштадта в июле месяце и будучи обязан зайти сперва в Ревель, чтобы запастись необходимыми для продолжительного путешествия припасами, я не мог терять времени.

23 мая оставили мы Або, а 26-го прибыли в Ревель. Здесь я получил от капитана Крузенштерна нужные астрономические инструменты и два хронометра, которые для этой экспедиции заказаны были в Англии и им самим привезены в Ревель; поэтому я мог полагаться на их доброкачественность.

Двадцать второго января 1815 г. В три часа дня простился я с родиной моей, городом Ревель [Таллин], и выступил в Або [Турку] со своей командой, состоявшей из флота лейтенанта Кордюкова и 20 матросов. Правительство позволило выбрать для экспедиции надежнейших людей, и я нашел более охотников, нежели мог использовать; с истинным рвением выражали они готовность разделить со мной все опасности. Эта решимость меня радовала и вселяла утешительные надежды. Мы шли с нашим обозом, и когда потеряли город из виду, я почувствовал облегчение своей грусти, ибо сделан был первый шаг в предстоявшем мне лестном предприятии. Радость наполняла всех матросов, которые до самого ночлега не переставали петь и веселиться.

31 января в 4 часа пополудни мы вступили в С.-Петербург, где я дал людям несколько дней отдыха. Здесь присоединился к нам лейтенант Шишмарев, которого я сам выбрал для этой экспедиции, ибо уже несколько лет находился с ним в дружбе и знал его как отличного офицера. Я явился к виновнику всего предприятия, графу Николаю Петровичу Румянцеву; он обошелся со мной ласково и благосклонно и тем самым увеличил во мне решимость к преодолению всех предстоявших трудностей.

7 февраля оставили мы С.-Петербург и после довольно затруднительного марша прибыли 19 февраля в Або. Мне казалось, что мы уже теперь сделали небольшое испытание в неутомимости и твердости, ибо поистине многим бы не понравилось пройти пешком в это время года из Ревеля через Петербург в Або. Увидев город, мы крайне обрадовались, и каждый из нас с нетерпением ожидал возможности войти в теплую комнату. Киль нашего корабля, названного «Рюриком», был уже заложен. Постройка производилась с отличным прилежанием, и ежедневным нашим занятием было смотреть на эту работу.